Венедикт Ерофеев "Бесполезное ископаемое" (из записных книжек)
Неисправимейший балбес Блок. Из дневников 18-го г.: "Чувство неблагополучия – музыкальное чувство".
...и в XIX веке. Когда хоронили Мих. Розенгейма: 40 артиллерийских салютов. Когда Пушкина – разрешили только Вяземским в ночь сопровождать тело.
В письме к Ахматовой Николай Гумилев: "Мне кажется, что во всей вселенной нет ни одного атома, который бы не был полон глубокой и вечной скорби". (1912 г.)
"Окно в Европу было открыто Петром в 1703 г. и 214 лет не закрывалось".
Говорят, что есть такая заветная черта, через которую мы, русские, никогда не переступим. Интересно, что же это за заветная черта. Если черта бедности – то… и т.д.
Мой сосед Эдик тоже сочиняет:
"Наша русская мгла
Смогла
То, что западный смог
Не смог".
Вот так и живу. Докучаю Богу, людям и животным тварям.
О русской нации лучше: не загадочность, а заколдованность в самом худшем из смыслов этого слова, т.е. приплюснутость, т.е. полузадушенность, т.е. недоношенность плюс недорезанность (измордованность).
За отравой стоим. Стоит усатый Сальери за прилавком, а к нему в очередь 25 Моцартов.
Вот бегает кровавый мальчик…
За отравой стоим. Стоит усатый Сальери за прилавком, а к нему в очередь 25 Моцартов.
Вот бегает кровавый мальчик…
Англичанин Морис Бэринг, побывавший в России в начале XX в., пишет: простой русский считает "ненормальным, неумным человека, не верящего в Бога".
Почему молчишь целых пять лет? – спрашивают. Отвечаю, как прежде графья отвечали: "Не могу не молчать!"
Я хорошею, как сёла Казахстана.
А вы-то говорите о Боге так, как Эдуард Хиль поет о Тынде.
Почему молчишь целых пять лет? – спрашивают. Отвечаю, как прежде графья отвечали: "Не могу не молчать!"
Я хорошею, как сёла Казахстана.
А вы-то говорите о Боге так, как Эдуард Хиль поет о Тынде.
Не то что небожителем я был, а просто нездешним.
Свято место пусто не бывает, но ведь и отхожее тоже.
Да ведь мы ничего, по существу, не делаем. Мы передаем каждый день сигналы точного времени.
Странно видеть такое начало. Будто видишь с "Ы" начинающееся слово.
Северянин. Одна из самых нескучных и симпатичных форм разгильдяйства.
Свято место пусто не бывает, но ведь и отхожее тоже.
Да ведь мы ничего, по существу, не делаем. Мы передаем каждый день сигналы точного времени.
Странно видеть такое начало. Будто видишь с "Ы" начинающееся слово.
Северянин. Одна из самых нескучных и симпатичных форм разгильдяйства.
Юродство без душеспасения
И шутовство без остроты". (Тютчев)
Серб Александр, на мой вопрос – много ли он смеялся при переводе поэмы "Москва – Петушки" http://www.opentextnn.ru/man/?id=3777 , ответил: я больше плакал.
И шутовство без остроты". (Тютчев)
Серб Александр, на мой вопрос – много ли он смеялся при переводе поэмы "Москва – Петушки" http://www.opentextnn.ru/man/?id=3777 , ответил: я больше плакал.
В Ленинграде, на прогулке: Сколько языков ты знаешь? – Два. Русский устный и русский письменный.
Фридрих Энгельс почти на столетие опередил Гитлера: "Кровавой местью отплатит славянским варварам всеобщая война, которая вспыхнет, рассеет этот славянский зондербунд и сотрет с лица земли даже имя этих упрямых наций".
Душа, захламленная дребеденью.
Пенная Цветаева и степенная Ахматова.
Евангелие для меня всегда было средством не прийти к чему-нибудь, а предостеречься ото всего, кроме него.
И еще угораздило родиться в стране, наименее любимой небесами.
В апреле, в больнице: один интеллигентик-шизофреник спрашивает ни с того ни с сего: "Вениамин Васильевич, а трудно быть Богом?"- "Скверно, хлопотно. А я–то тут при чем?" – "Как же! Вы для многих в России – кумир".
Кто в тереме живет? Я, Венька-вахтер, на язык востер.
А я между тем начал спуск, вошел в плотные слои атмосферы и прекратил свое существование.
Прекрасно у Тургенева: "Русский человек тем прежде всего и хорош, что он сам о себе предурного мнения".
Какой-то мелкий диссидент-художник сказал: "Какая огромная страна Россия, и несчастий навалено на нее по размеру. Видно, такой ее жребий в мире – не жить самой и мешать другим".
Почти всё почти благословляю.
Вот еще разница между ними и мною: они говорят мало, чтобы не молчать, я мало говорю, чтобы не говорить много.
Если архитектура застывшая музыка, то Дмитрий Шостакович сажает на Дворец Съездов химеры Нотр-Дама.
Пенная Цветаева и степенная Ахматова.
Евангелие для меня всегда было средством не прийти к чему-нибудь, а предостеречься ото всего, кроме него.
И еще угораздило родиться в стране, наименее любимой небесами.
В апреле, в больнице: один интеллигентик-шизофреник спрашивает ни с того ни с сего: "Вениамин Васильевич, а трудно быть Богом?"- "Скверно, хлопотно. А я–то тут при чем?" – "Как же! Вы для многих в России – кумир".
Кто в тереме живет? Я, Венька-вахтер, на язык востер.
А я между тем начал спуск, вошел в плотные слои атмосферы и прекратил свое существование.
Прекрасно у Тургенева: "Русский человек тем прежде всего и хорош, что он сам о себе предурного мнения".
Какой-то мелкий диссидент-художник сказал: "Какая огромная страна Россия, и несчастий навалено на нее по размеру. Видно, такой ее жребий в мире – не жить самой и мешать другим".
Почти всё почти благословляю.
Вот еще разница между ними и мною: они говорят мало, чтобы не молчать, я мало говорю, чтобы не говорить много.
Если архитектура застывшая музыка, то Дмитрий Шостакович сажает на Дворец Съездов химеры Нотр-Дама.
Из БСЭ, 1940 г.: "понятие буржуазного права. В советском социалистическом уголовном праве термин „политическое преступление“ не употребляется" (статья "Политическое преступление").
"Трагедия Анны Карениной сегодня уже пустое место, потому что колесо паровоза, под которое легла голова Карениной, для современной женщины не может разрешить противоречия любовной страсти и общественного порицания". (А. Н. Толстой)
Мысли, если и являются, не найдя за что зацепиться, соскальзывают туда, откуда пришли, не потревожив головы и не вспугнув душу.
А. Н. Толстой в апреле 1938 г.: "Наш советский строй – единственная надежда в глухом мире отчаяния, в котором живут миллионы людей, не желающих в рабских цепях идти за окровавленной колесницей зверского капитала".
Из циркуляра министра просвещения (XIX в.): "Для спасения благомыслящих не щадите негодяев".
Россия ничему не радуется, да и печали, в сущности, нет ни в ком. Она скорее в ожидании какой-то, пока еще неотчетливо какой, но грандиозной скверны, скорее всего, возвращения к прежним паскудствам. Россия – самая беззащитная из всех держав мира, беззащитнее Мальты и Сан-Марино. Можно позавидовать Великому герцогу Люксембургскому Жану, но завидовать Мишелю Горбачеву никому не придет в голову.
Мне нравятся и те, и другие, обе половины нашего общества поэтичны. Одни "бегут, и блещут, и гласят", другие, подрагивая и скрипя, идут привычной линией.
Справились с разрухой, тифом, левым и правым уклонизмом, с белой гвардией, поволжским голодом, с символизмом и акмеизмом в литературе, с абстракционизмом в живописи, с авангардизмом в музыке, даже с православием, даже с нацизмом (но тут не их заслуга и т.д.)… Но все теперь возвращается, кроме брюшного тифа и белой гвардии... Очередное испытание русских на их хроническую готовность к лишениям, на верность, подлость и бессловесность.
"Трагедия Анны Карениной сегодня уже пустое место, потому что колесо паровоза, под которое легла голова Карениной, для современной женщины не может разрешить противоречия любовной страсти и общественного порицания". (А. Н. Толстой)
Мысли, если и являются, не найдя за что зацепиться, соскальзывают туда, откуда пришли, не потревожив головы и не вспугнув душу.
А. Н. Толстой в апреле 1938 г.: "Наш советский строй – единственная надежда в глухом мире отчаяния, в котором живут миллионы людей, не желающих в рабских цепях идти за окровавленной колесницей зверского капитала".
Из циркуляра министра просвещения (XIX в.): "Для спасения благомыслящих не щадите негодяев".
Россия ничему не радуется, да и печали, в сущности, нет ни в ком. Она скорее в ожидании какой-то, пока еще неотчетливо какой, но грандиозной скверны, скорее всего, возвращения к прежним паскудствам. Россия – самая беззащитная из всех держав мира, беззащитнее Мальты и Сан-Марино. Можно позавидовать Великому герцогу Люксембургскому Жану, но завидовать Мишелю Горбачеву никому не придет в голову.
Мне нравятся и те, и другие, обе половины нашего общества поэтичны. Одни "бегут, и блещут, и гласят", другие, подрагивая и скрипя, идут привычной линией.
Справились с разрухой, тифом, левым и правым уклонизмом, с белой гвардией, поволжским голодом, с символизмом и акмеизмом в литературе, с абстракционизмом в живописи, с авангардизмом в музыке, даже с православием, даже с нацизмом (но тут не их заслуга и т.д.)… Но все теперь возвращается, кроме брюшного тифа и белой гвардии... Очередное испытание русских на их хроническую готовность к лишениям, на верность, подлость и бессловесность.
